Причиняя другим боль, упомянутый здесь мазохист делает лишь то, что требует от него золотое правило: поступает с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с ним, и лучше, если при этом не забудут про плетку. Однако Кант на это сказал бы, что ни один мазохист не рискнет заявить, будто моральный императив «причиняй другим боль» способен стать всеобщим законом в мире, хоть сколько-нибудь пригодном для жизни. Даже мазохист сочтет это неразумным.
Теми же соображениями руководствовался и английский драматург Джордж Бернард Шоу, оспоривший золотое правило:
«Не стоит поступать с другими так, как вы хотели бы, чтобы поступали с вами: у других людей могут быть иные вкусы».
Различные варианты золотого правила встречаются не только у Канта, но и в разных религиозных традициях по всему миру:
Немецкий философ XIX века Фридрих Ницше храбро объявил войну всей христианской этике. Начал он с малого — с объявления о смерти Бога. Бог в ответ объявил о смерти Ницше, разместив соответствующие заявления на стенах уборных в университетских городках. На самом-то деле, говоря о том, что Бог умер, Ницше имел в виду, что западная культура выросла из метафизических толкований мира, равно как и из сопутствующей им христианской этики. Он назвал христианство «стадной моралью», которая обучает «неестественной этике», втолковывая, что стыдно быть альфа-самцом, которому покорно все стадо. Христианскую этику он заменяет проверенной временем этикой силы, которую называет «волей к власти». Исключительный индивид, или сверхчеловек, стоит вне морали стада и имеет полное право властвовать над ним, используя данную ему природой силу. В том, что касается золотого правила, Фридрих явно был последователем школы Тони Сопрано.
За это на него повесили всех собак — от германского милитаризма до кислой капусты.
С немецкой едой что-то не так: что бы ты ни съел, через час тебя охватывает безумная жажда власти.
К середине XX века большинство философских этических течений перешли к проблемам метаэтики. Вместо того, чтобы задаваться вопросом, какие поступки считать хорошими, философы стали спрашивать: «Что мы имеем в виду, говоря, что некое действие X хорошо? Означает ли это лишь “я одобряю X”? Выражает ли фраза “X — хорошо“ эмоции, которые я испытываю, наблюдая за X, или думая о нем»? Последняя из перечисленных проблем, лежащая в основе эмотивизма, неплохо обыгрывается в следующем анекдоте.